Наши писатели – на сковородке политического «жаркого»

Олигархов и царящую в экономике монополию критикуют в Армении уже все, но монополию духовную, культурную – в сфере классической литературы и искусства считают высшей национальной ценностью. Монстров, удерживающих в своих руках поставки бензина и сахара, ежедневно клянут на чем свет стоит, но наших великих – “монстров”, перекрывших кислород поэзии и живописи, почитают. Ключом к решению всех армянских проблем считают легитимность президента в условиях, когда в 21 веке в Армении легитимно средневековое, или в лучшем случае – искусство начала прошлого века, а современную литературу и искусство провозглашают нелигитимными. Простую смену власти называют революцией с сохранением не только власти, но и всей системы ценностей и иерархической пирамиды культуры и искусства.

Конечно, наши великие перекрыли кислород не по своей воле, а по принципу “за счет невесты угодить жениху”, толкаясь и перепихиваясь, своими задницами, прислонились к источнику и засорили его те люди, которые не читают и анализируют, а боготворят и поклоняются. От этого почитания больше всего страдают те сами великие, которых, благословляя и целуя в лоб, почетно хоронят в пыльных страницах истории. Их не перечитывают и не переосмысливают, они никак не задействованы в новых вызовах, а значит, никаким образом не вписываются в контекст современной жизни и мира. А страдает общество, которое вместо нового, живого искусства, осмысливающего новые времена, продолжает питаться музейной памятью освященных мощей прошлого.

Когда человек выбирает себе любимого поэта из числа великих школьного или академического “пропорционального” списка, трудно считать его выбор президента проявлением свободной воли, даже если галочка поставлена без выборной взятки. Галочки напротив имени Чаренца ставятся не за 5 тысяч драмов, а по искреннему велению сердца – благодаря педагогическому пиару. Такими галочками выбирают не Чаренца, а политические взгляды чередующейся власти, которая в советские времена пропагандировала “Неистовые толпы” и “Ленин и Али”, а сегодня – “Своей Армении родной…” и “Завет”. С брежневской трибуны Чаренца читали Владимир Абаджян и Сильва Юзбашян, с аодовской – Левон Тер-Петросян, с завтрашней трибуны – еще кто-то… будет вновь декламировать Чаренца: готовая пирамида служит всем властям.

В Армении понятие великий классик сродни олигарху – литературному олигарху, ведь за ним, словно телохранитель, стоит читатель. Но поскольку писатели, как и олигархи, имеются не в единственном числе, читатели, подобно обслуживающим шефа бритоголовым, засучив рукава, зубами и кулаками защищают честь одного избранного классика… от других писателей, которые, в отличие от их гениального шефа, называются “посредственностью”.

История армянского чтения в реальности есть история этой борьбы, разворачивающейся, например, между Чаренцем и Теряном, Ширазом и Севаком и Грантом Матевосяном и Вардгесом Петросяном – и тому подобными бессмысленными сопоставлениями.

Один из последних круглых столов в рамках международной литературной программы в Университете Айовы был посвящен новому предмету, названному Teaching writing – обучение письму. В числе выступавших был новелист и литературный критик из Гонконга Кай Чунг Данг, который к тому же преподает в местном университете именно этот предмет. Читая его доклад, я обнаружила множество параллелей между этим текстом и опубликованной во 2 номере “Ингнагира” (Автограф”, литературный журнал) статьей Ваана Ишханяна “Параллель: “Фазан” Бакунца и “Мосты округа Мэдисон”, в которой говорится:

“Демократия стремится довести управление до горизонтальных, а не вертикальных связей между людьми. Демократические реформы в целом ведут к ликвидации пирамидообразной системы управления и сводят управление к сотрудничеству, а не к подчинению. Эта модель параллелизирует поэта, опуская его сверху (с Парнаса, что вплотную к власти) и приравнивая к остальным, поэтому Мовсес против: “Показной модернизм я считаю горизонтальным полетом, меня интересуют вертикали”.

Автор и Кай Чунг Данг на берегу Миссисипи

“Обучение письму. Эти слова очень просты и даже немного скучны. Все мы предполагаем, что знаем их смысл, как минимум- по отдельности. Но когда эти слова ставятся рядом, то звучат как парадокс, потому что в представлении многих, невозможно научить писать. Ты с этим родился. Никто не может дать или отнять это у тебя. Это – дар. В конечном итоге писательство становится привилегией избранных. Для всех остальных писательство навеки остается недоступным. Но в последнее время распространилась тенденция к созданию чего-то именуемого “обучением письму”, в котором всем те, кому не дано стать великим писателем, дается повод и возможность научиться и обучать писать. Это вроде райской камеры второй или третьей категории.

Писательство, как и любое другое искусство, часто рассматривается иерархическим образом. На самом верху – несколько богов, легендарные и канонические фигуры, обладающие наибольшим талантом и достижениями. В середине – многочисленные писатели, способные быть интересными в самых различных ракурсах, но исполняющие вспомогательную роль в драме истории литературы. Внизу – безымянное большинство образованных читателей литературы. Где стоят критики – я не знаю.

Но писательство – не только для великих. Я бы хотел предложить другие модели писательской практики, где известные, великие и неизвестные предварительно не исключают друг друга. Вместо изначально сформированной соответственно таланту иерархии я предлагаю рассматривать писательскую деятельность в более широком спектре. То есть, перейти от вертикальной модели к параллельной. На одном конце – созданные мастерским пером произведения великих. На другом – различают не по таланту, величине или достижениями, а по значению писательства для него самого. Для тех, кто не станет великим писателем, писательство тоже что-нибудь да значит, часто – многое. А тех, кто только читает, некоторые навыки писательства, несомненно, обогатят – в аспекте оценки прочитанного.

Сегодня, благодаря новым технологиям, писательство и распространение написанного все более и более перестает зависеть от традиционного книгопечатания. Некоторых коробит от современной формулы о том, что, мол, каждый может стать писателем. Я вижу в этом возможность создать более демократическое представление о писательстве. Когда писательство преподают, студентов поощряют найти в нем смысл для себя и других и все эти разные смыслы имеют равную силу. Некоторые могут стремиться к более высоким стандартам, большей ответственности, посвященности, большему культурному значению, другие могут быть уверены, что привычка к письму — для них большое благо.

Благодаря обучению письму, например, стало возможным изменение угла зрения и наличие в рассказанном различных точек зрения. Это больше, чем просто литературная техника и навык. Это требует способности сделать шаг в сторону от привычного, зачастую предвзятого взгляда на вещи и переживания чужих мыслей и чувств. Сравнение этих различий может открыть двери к аналитическому мышлению”.

В Гонконге и других местах наличие книжного бизнеса делает ярлык великого писателя понятным: книга великого стоит дороже. Но в условиях отсутствия книжного рынка в Армении непонятна мышиная возня вокруг различий между великим и посредственным, мелким и крупным. Даже в случае с картошкой трудно определить – что лучше: мелкая или крупная, выбирают по весу – для хашламы или жаркого?

Но до тех пор, пока в Армении “жарят” политики, они в своем огороде всегда будут выращивать “великих” писателей, которые, как картошка, будут трещать на сковородке очередного политического “повара”.

Айова